Второе лицо — анализ и краткое содержание

По | 21 января, 2022

Содержание статьи

Рассказ Второе лицо Людмилы Улицкой входит в сборник «Первые и последние». Главный герой — Евгений Николаевич, прокурор. К восьмидесяти годам успел собрать большую коллекцию антиквариата и овдоветь. Жил Евгений Николаевич с расстановкой и вкусом, так же и завещание составил — к немалому удивлению многочисленной родни и прихлебателей.

О произведении

НазваниеВторое лицо
Дата создания2002
Жанр произведенияРассказы
СборникПервые и последние

Близнечный миф в рассказе «второе лицо»

О. В. Побивайло

Художественная проза Людмилы Улицкой глубоко мифопоэтична. Тексты произведений густо насыщены мифологическими аллюзиями, литературными реминисценциями, культурными перекличками.

Как проявляется роль близнецов в произведениях

Близнечность реализуется на различных уровнях поэтики. На уровне персонажей это сосуществование / противостояние / оборачивание героев-творцов и героев-трикстеров.

На мотивном уровне тексты структурируются антитезами:

  • творчество — подражание;
  • власть — служение;
  • гордость — смирение;
  • тело — душа;
  • верность — измена;
  • многочадность — бесплодие;
  • смех — слезы;
  • природа — культура;
  • быт — бытие;
  • животное — растение;
  • животное — вещь.

На композиционном уровне близнечность реализуется в зеркальном построении произведений благодаря мотиву оборачивания («Искренне ваш Шурик», «Бедные родственники», «Бронька», «Медея и ее дети», «Орловы-Соколовы», «Подкидыш» и т.д.). Автопародию, автореминисценции или «чужое слово» в контексте поэтики Л. Улицкой также можно интерпретировать как обыгрывание близнечного мифа.

Близнецы-соперники

В варианте мифа о близнецах-соперниках Улицкую чаще интересует второй близнец, соотносимый с подражателем творцу, трикстером. Рассказ «Второе лицо» посвящен именно такому герою, и удивительным, на первый взгляд, кажется то, что у него нет пары, близнеца.

«Смолоду он был человеком свиты, но мелким, в самом хвосте» [Улицкая 2003, с. 179]. Затем незначительная должность, писчая, малый чиновник, а потом осознанная роль второго лица: «Как это мудро! Все первые лица, все до единого, сгорели синем пламенем, кто на чем, по большей части и ни на чем, а он, со своей второй ролью, отсиделся, и пронесло» [Улицкая 2003, с. 180]. Актуализируется мифологический контекст, в частности египетский миф об Осирисе и Сете, где второй брат получает власть благодаря гибели первого.

Кроме того, возникают и литературные аллюзии в связи с писчей должностью Евгения Николаевича. С одной стороны, мелкий чиновник Акакий Акакиевич Башмачкин, завершивший свой путь в образе безумного призрака, с другой стороны, князь Лев Николаевич Мышкин, Христос от Достоевского. Образ начинает двоиться, что уже не удивительно для поэтики Улицкой.

Любопытно, что писательница строит повествование в диалогической / полифонической манере Ф.М. Достоевского: голоса героев переплетаются с авторской речью. Близнечный миф, таким образом, проникает и на автометаописательный уровень.

Герой «Второго лица», по ошибке принимаемый поклонницами за актера Кадочникова, смело раздает автографы, в точности повторяя мифологического трикстера, который присваивает чужое имя, славу, судьбу.

Образ Тени

Образ героя рассказа соотносим и с другим мифологическим образом — архетипом Тени. Тень у первобытных народов традиционно считалась вторым «я» человека [Тресиддер 2001, с. 367]. В психоанализе Тень мыслится как часть подсознания, как неизвестные или малоизвестные свойства и признаки эго [Франц 1998, с. 165]. Нежелание увидеть собственную Тень приводит к ее разрастанию (классический пример в этом случае — пьеса Е. Шварца). Однако человек может достаточно гармонично сосуществовать со своей Тенью, если она принята. Комплекс Тени в рассказе «Второе лицо» имеет как негативный, так и позитивный аспекты.

Евгений Николаевич крайне негативно настроен по отношению к своим потенциальным наследникам, никто из них недостоин его имущества, даже любимая внучка Машура. Злая критика, пересыпанная бранью и вульгаризмами, неизменно направлена на родственников, даже на блаженного внучатого племянничка, Сашу Козлова, по прозвищу Серенький Козлик: «Но ведь убогий человек, ни в чем понятия не имеет. Ветеринар!» [Улицкая 2003, с. 181]. Распутство, накопительство, грубость, шантаж, критицизм самого Евгения Николаевича воспринимаются им как гедонизм, профессиональный интерес, справедливость, разумность.

Позитивный аспект Тень проявляет в своей проницательности: накануне смерти Евгений Николаевич видит вещий сон; предсказание о том, что Машку бросит муж, сбывается, да и в наследнике он не ошибся. Франц отмечает любопытное влияние, под действием которого формируется Тень: «Отдельные качества, присущие Тени, могут также складываться из коллективных влияний, приходящих из источников, лежащих за пределами личной жизни индивидуума» [Франц 1998, с. 165]. На первый взгляд, ненавидя окружающих, Евгений Николаевич не подвержен коллективному влиянию. Однако коллективное проникает в его жизнь через его увлечение, с годами ставшее профессией, коллекционирование (оба слова восходят к латинскому collectio — собирание). По-видимому, коллекционирование есть форма проявления Тени.

Коллекция и коллекционер

Деятельность героя Улицкой вполне соответствует принципам «коллекционирования по-советски» [Куляпин, Скубач 2005, с. 61]. Николая Евгеньевича не вдохновляет мысль передать наследие в музей, напротив, уже долгие годы он хранит коллекцию часов, замурованную в стене. Сущность любого коллекционирования — уничтожение времени — выражена Улицкой буквально. Герой пытается остановить время и другими способами, например, употребляя в пищу только младенческую пищу, «бэби», как он ее называет. Изысканное гурманство в этом свете начинает казаться каннибализмом.

Коллекционирует Евгений Николаевич многое: посуду, серебро, мебель, картины, любовниц. Его взгляд на близких — это взгляд гурмана и собирателя. Фигура любовницы напоминает ему семиструнную гитару, задница — самовар, спина — клавиатуру. Наследники — это собрание овощей и фруктов. Овеществление близких людей подчеркнуто цифрой двенадцать: двенадцать было коллекционных часов, наследников и чашек. Коллекционирование любовниц, наследников, по-видимому, стало формой замещения бездетности.

Любопытно, что и в этой ситуации действует мифологический принцип оборачивания, столь характерный для поэтики Л. Улицкой: коллекционер превращается в коллекцию. Евгений Николаевич маниакально увлечен усовершенствованием своего организма-«механизма»: косточка на ноге, металлокерамические зубы и разнообразные «машинки», поддерживающие работу мочеполовой сферы.

Мотив собирания человеческого тела имеет богатую литературную и кинематографическую историю в XX веке, начиная с Алексея Мересьева и заканчивая роботами, киборгами, людьми-полицейскими. В этом ключе усовершенствование человеческой природы совпадает с расчеловечиванием. Вновь вспоминается коллекция часов, замурованная в стене, но уже в мифологическом освещении. Хранитель времени Евгений Николаевич и его двенадцать наследников соотносятся с древнегреческим Хроносом и двенадцатью богами-олимпийцами. Миф трансформируется: война за наследство становится битвой не за космос, а скорее за хаос; титан гибнет не от руки молодого поколения, а от собственной. Останавливаются внутренние часы — сердце. Коллекционер-убийца времени превращается в самоубийцу.

Заключение

Финал рассказа кажется победой жизни над собирательством, природы над вещью: коллекция чашек роздана, коллекция часов, по-видимому, распродана, все остальное завещано Серенькому Козлику для создания приюта для собак. Возможно, все бы и звучало так жизнеутверждающе, если не посмотреть на маниакальную страсть Саши Козлова к собакам как на вид собирательства. Он собирает кости, объедки, псин, шавок, дворняг, джеков, альм, с гордостью демонстрирует фото своей первой собаки Топы. По закону близнечности все в нем противоположно Евгению Николаевичу: смирение, самопожертвование, бедность, близость природе. Но Евгений Николаевич, конечно же, правильно выбрал наследника: вещей нет, но близнец-коллекционер продолжит его дело.

В рассказе Людмила Улицкая исследует, по сути, природу советской мифологемы. В XX веке феномен второго лица во власти стал настолько популярен и естественен, что породил множество микоянов, косыгиных, сусловых, переживших первых лиц, должности вторых секретарей, замов, заместителей замов, которые в свою очередь создавали аппарат тоталитарного советского государства.

Литература:

  • Куляпин А.И., Скубач О.А. Мифы железного века: семиотика советской культуры 1920-1940-х гг. — Барнаул, 2005.
  • Тресиддер Д. Словарь символов. — М., 2001.
  • Улицкая Л. Второе лицо: Повесть. Рассказ. — М., 2003.
  • Франц М.-Л. Процесс индивидуации / Человек и его символы. — М., 1998.

Отрывок из рассказа

Грызла его мысль о завещании. Очень грызла. И так прикидывал, и эдак. Одно время завещания писал — то на Машуру, то, обозлившись на нее, на Валеру, то на всех делил, то одному кому-нибудь все отписывал. Да и законы-то — что не так, в казну пойдет. И этот вариант Евгений Николаевич тоже рассматривал: висит, скажем, неплохой Поленов или любимый сине-розовый Кустодиев, а под ним надпись: «Дар Русскому музею от Е. Н, Кирикова». Нет, не греет…

Видео:

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *